Они окаменели и друг друга

Как будто не хотели замечать.

Вот Крий; неподалеку - булава,

Еще недавно грозное оружье:

Ребристый скол утеса повествует

О всекрушащей ярости Титана

И об изнеможении его.

Вот Иапет, сжимающий змею.

Свисает жало из змеиной пасти;

Змея погибла раньше, чем смогла

Яд изрыгнуть и обезглавить Зевса.

Вот Коттус: подбородок задран вверх,

Затылок припечатан к острой глыбе,

Рот приоткрыт, но скован немотой.

Глаза же вопиют о страшной боли.

Вот Азия, дитя Земли и Кафа.

Какие муки претерпела мать,

Ее, в отца огромную, рожая!

Зато теперь у Азии в глазах

Светилось не отчаянье, но знанье

Грядущего величия; она

Пророчески сквозь время прозревала

Возвышенные храмы и дворцы

В прибрежных рощах Оксуса и Ганга.

На якорь опирается Надежда;

Так Азия стояла, опершись

На выгнутый дугой слоновий бивень.

Чуть выше, распластавшись в полумраке,

На локте приподнялся Энкелад,

Когда-то добро душно-безмятежный,

Как на лугу пасущийся бычок,

А ныне полный кровожадных планов,

Как лев иль тигр; он продолжал войну

Пусть только в мыслях, - он швырял утесы,

И все враги пугливо разбегались,

Подобные пичугам и зверькам...

Кто был еще в убежище? Атлас,

Фемида и отец Эхидны, Форкис;

Тефиде на колени головою

Климена, плача, пала; Океан

Ласкал ее растрепанные кудри;

Богиня Опс под темным покрывалом

Лицо скрывала - так скрывает ночь

Во тьме деревья... Кто еще там был?

Не перечислишь всех: ведь если муза

Расправила под свежим ветром крылья,

Что может задержать ее полет?

Настало время песни о Сатурне.

За шагом шаг по острым скользким скалам